Марка Олича часто называют русским Дега – именно мир балетного искусства уже на протяжении десяти лет находит свое отражение в его работах. Выпускник театрально-художественного училища, Марк несколько лет проработал художником-декоратором в Мариинском театре, а потом однажды стал слушателем курсов Деборы Турбевилль – американской звезды фэшн-фотографии. Именно мастер-классы с Деборой, по признанию самого Марка, дали мощный толчок к его решению вплотную заняться фотосъемкой. Основным объектом творчества был выбран балетный театр: закулисье, репетиции, премьеры. В своих работах Марк Олич не только искусно передает действие, происходящее на сцене или за ее пределами, но и стремится превратить каждый кадр в целую визуальную историю. Его картины – это тончайший симбиоз фотографии и художественной графики. На сегодняшний день Марк – один из двух российских фотографов, чьи работы представлены в международной галерее «YellowKorner». Именно там на днях состоялась его творческая встреча. Интересных вопросов после нее накопилось немало, и на все мы смогли получить ответы, пусть не самые однозначные, но в любом случае наводящие на размышления.

Марк, как вы считаете, нужно ли фотографу специальное образование? Или истинному таланту ничто не помеха?

Образованный человек, на мой взгляд, – это не тот, кто окончил Оксфорд. Образованным может быть человек, который даже писать не умеет. Возьмем несколько ключевых авторов из истории живописи, Врубеля, например. Он обучался в Санкт-Петербургском государственном университете по специальности «юриспруденция», после этого поступил в Академию художеств, но официально ее так и не окончил. Образованный он человек или нет? И образован ли он как художник? Мы не будем говорить, гениальный ли он художник и насколько обширен его талант. Дало ли ему что-то образование или как-то помешало? Это сложный вопрос. То же самое можно сказать о любом. Возьмем Бориса Смелова. Разве у него было фотографическое образование? Я уверен, что любому человеку нужно образование, но оно не обязательно должно быть формальным. Это не только диплом, не только обучение в каком-то вузе, хотя это и важно. Если фотограф расширяет свою базу, с каждым годом учится по-другому видеть и воспринимать мир, то он будет образованным, пусть даже у него нет факультета фотографии за плечами. Лично я знаю художников, которые не оканчивали Академию художеств и пишут хорошо, и я знаю художников, которые оканчивали Академию художеств и пишут плохо.

В чем состоит специфика балетной съемки? В чем, например, ее главные отличия от съемки драматических спектаклей или спортивных танцевальных соревнований?

Драматический театр, наверное, похож на балет, потому что в балете тоже очень много драматизма. Возможно, он не столь требователен к образу. Балетный артист создает этот образ всем телом, и очень важно, как его видит фотограф. Это не говорит о том, что нужно снимать раз и навсегда устоявшуюся позу, которая со всех сторон положительно характеризует солиста, зато утверждает обратное: фотографу нужно видеть то, о чем человек танцует, и стараться показать это зрителю, даже нарушая какие-то стандарты. В драматических спектаклях с этим сложнее. Что касается спортивных соревнований…Боюсь, там нет как раз той самой драматической составляющей. Важна, наверное, только поза. Я спорт почти не снимал, делал несколько съемок гимнастических и акробатических выступлений. Мне в моем исполнении это показалось слишком пустым, и я стал отказываться от таких предложений. Мне не удалось найти в них то, что я могу видеть в балете или в драматическом театре, – внутренней эмоциональной темы. Не говорю, что ее там нет, но конкретно мне не удалось найти ее в спорте.

То есть в балетной съемке нужно сделать так, чтобы кадр гармонично совмещал в себе и позу, и драму?

В балетной съемке нужно умудриться передать зрителю то, что танцует человек. Это еще более сложно. Естественно, на снимке будет какая-нибудь поза, возможно, совершенно не классическая, рваная. На фотографии могут быть обрезаны ноги, но при этом кадр будет абсолютно удачным.

Во время своей творческой встречи вы сказали, что театральная фотография больше всего подходит для самовыражения человека. Объясните, почему?

Потому что вокруг сплошные парадоксы! В театре вообще все выстраивается не фотографом. Фотограф в театре абсолютно постороннее лицо. Сценограф придумывает декорации, костюмы создает еще один человек, свет ставит другой человек, танцует на сцене тоже не фотограф. Что ему остается? Нажать кнопку в нужный момент. Это такая прямая тропинка, а есть еще и иной путь: помнить, что если ты просто нажмешь кнопку в нужный момент, то получится фотофиксация, а не театральная фотография. Надо, прежде всего, понять, что происходит, и то, что ты понял, передать. И когда мы добиваемся этого, причем не только в театре, тогда получается настоящая фотография. Если честно, я против термина театральная фотография. Это искусственно. Есть просто фотография. Есть визуальная картинка. Любая. Неважно, сфотографированная она или нарисованная. Есть невизуальная. Можно написать на бумаге строчки, которые окажутся не менее воздействующими на человека, чем визуальный образ.

Работа театрального фотографа – это относительно спокойная работа или у вас периодически случаются казусы?

Вы знаете, это очень спокойная работа. После нашего с коллегой последнего спектакля, который был в июне, «Парка», мы буквально вывалились со сцены. В новом здании Мариинки стоят очень мягкие кресла, так я час пытался вылезти из этого кресла, чтобы встряхнуться и просто пойти домой. Мокрый был насквозь. И эмоционально, и физически, и как угодно – это сверхзатратная вещь. Боюсь, что жить так совершенно не выгодно. Работа штатным фотографом, наверное, чуть-чуть проще и не требует таких колоссальных затрат. Мы же многие спектакли делаем на износ. То, что руки-ноги дрожат после съемки – это не фигуральное выражение, а чистая правда.

Расскажите о своей самой запоминающейся съемке. Какой спектакль впечатлил вас больше всего?

«Силенцио» с Вишневой. Это был 2005 или 2006 год, я тогда еще не был лично знаком с Дианой. Для меня этот спектакль был просто сумасшедшим. Я помню его до сих пор очень хорошо, хоть он и шел один единственный раз, эта постановка в свое время очень помогла мне научиться понимать театр. Там был такой интересный момент на генеральной репетиции, которого не было на премьере: в проекционной будке сидел человек, который в режиме реального времени рисовал на планшете по танцующей балерине. В одни моменты картинка успевала за ней, в другие он просто рисовал, еще показывали кусочки статичных картинок. По-моему, на премьере показывали только статику, а живого рисунка уже не было. Но я могу ошибаться, так как премьеру из зала не видел.

Что в принципе делает спектакль сумасшедшим, а что может его испортить?

Сумасшедшим спектакль делают твои эмоции по отношению к нему, мы же всегда оцениваем все происходящее субъективно, а вот неудачным его могут сделать формальности. Если спектакль танцуется формально, это чувствуется всеми: и зрителями, и тем более исполнителями. Снимать такую постановку неинтересно. Можно в это время снимать другие вещи, ведь театральные сюжеты бывают любыми. Например, в Михайловском театре сейчас есть штатный фотограф, который очень любит делать портреты зрителей, ожидающих спектакля, и портреты людей в антрактах. Это, кстати, разные вещи. Я очень ценю такие картинки и всегда с большим интересом смотрю их.

Что изменилось в вашем творчестве с того момента, как вы начали фотографировать?

Наверное, сейчас больше требований, чем раньше. Начиная от требований заказчиков, точнее, их ожиданий, и заканчивая требованиями к самому себе. Из-за этого делать хорошие фотографии стало гораздо сложнее. Еще я последние годы вынужден работать не только над штучными материалами, но и снимать много спектаклей. Это забирает огромное количество сил, хотя и дает свои плюсы, особенно, творческие. Съемка спектакля сродни воздушному бою на самолете. Оказываешься на земле и какое-то время просто пытаешься начать жить заново, а ведь после этого еще очень много времени, сил и эмоций тратится на то, чтобы все исходные материалы превратить в какое-то количество фотографий. И когда спектакль идет за спектаклем, то получается черная дыра, которая тебя буквально засасывает. Таковы современные реалии. Еще десять лет назад подобного не случалось: насквозь спектакли я вообще не снимал, работал только со штучными картинками, но за это время у меня, конечно же, почерк изменился. За ним я внимательно слежу.

Вы неоднократно снимали спектакли зарубежных балетных трупп, соответственно, можете сравнивать их творчество с отечественными. В чем, на ваш взгляд, отличие русской балетной школы от школ других стран?

Это смотря по тому, что считать отличиями. Люди, которые получили классическое балетное образование в Москве или Петербурге и танцуют сейчас по всему миру – это ведь тоже часть русского балета. Получается, что у нас границы размылись, и в труппе любого зарубежного театра может оказаться отражение Мариинки или Большого. Та же самая Вишнева, которая активно танцует в Мариинском театре, та же Захарова и многие другие артисты балета одновременно выступают в театрах других стран. Да, школы разные, но в России балетная школа связана не только с Академией А. Я. Вагановой и классическим балетом. Люди, которые делали современный балет в СССР, Лебедев, Эйфман, – все они проложили иную тропу, и сделали это не менее талантливо, чем те же нидерландские хореографы или труппа лондонского Королевского балета. Мне кажется, балет – это единое большое культурное пространство. Я уверен, что люди, которые танцуют в верхушке балета, считают так же, и воспринимают балетное искусство как абсолютно цельную сферу. Они применяют методы разных школ так, как им подсказывает их вкус, мастерство и желание хореографа. Вишнева одинаково хороша и в классической «Жизели», и в «Гранях». Я бы не разделял балет на русский, американский, голландский и так далее. В этом плане логичнее говорить о конкретных хореографах или людях, делающих труппу под себя: об Эйфмане, например, или о Прельжокаже.

Вы говорили о том, что вам приятно сравнение с Дега, но для вас важно нести в мир что-то свое? Вы можете сами про себя сказать, в чем ваши отличия от других художников и фотографов, занимающихся балетной фотографией. Или, может быть, люди, оценивающие ваше творчество, подмечают какие-то исключительно ваши черты.

Я живу как живу, я пою как поется. Каждый человек делает что-то свое, если у него не получается, делает еще раз. Ну, а как меняется моя жизнь от разговоров людей? Если я что-то сделаю, и мне скажут: «Это не твое», – я все равно отвечу им: «Нет, это мое».

Вы же не делаете свои работы в стол…

Делаю. У любого фотографа, а тем более работающего в театре, 99 процентов работы идет в стол, и не просто в стол, а в корзину. Вот из оставшегося одного процента 99 процентов идет в стол, а какая-то тысячная доля в итоге так или иначе засвечивается: на выставках или в портфолио артистов.

Ну вы же не Дега, вы другой. Вот в чем заключается это «другое»?

Чем Лотрек отличается от Дега? Именем, фамилией, годом рождения, техникой работы, душой, сердцем, результатами труда – всем. Можно, конечно, говорить о Дега. Хорошо, что не говорят о том, что я русский Серебрякова, а то это было бы уже чуть-чуть по-французски. Каждый должен свое делать, и это будет лучше всего. Да, и у каждого есть право ошибаться, в том числе, ошибаться глобально. В любом случае это твой путь, который неизвестно куда приведет, неизвестно, что будет в результате. Вот сейчас у меня такой результат: картинки висят на стенах, кто-то смотрит, кому-то интересно, кто-то говорит, что это хорошо. Но результат может быть совершенно любым, и это никакого отношения к истинной ценности работ не имеет. Та же история мировой живописи знала множество примеров, когда работы художника при жизни никак не котировались, и впоследствии некоторые из таких художников вдруг восторженно открывались потомкам, спустя сколько-то лет, иногда спустя 50 лет, иногда – спустя 300. Много ли людей восхищались Ван Гогом при жизни? Сколько лет прошло, его картины ничуть не изменились, даже паутина времени на них не налегла, но вдруг они почему-то стали гениальными, а ведь это абсолютно те же самые картины!

И почему же так произошло? Этому есть какое-то объяснение?

Не знаю. Но я ничуть не удивлюсь, если через 50 лет про Ван Гога будут говорить, что это лажа. И все в ответ скажут: «Да, да! Это ужасно плохо!». Это все не будет иметь значения. Был Ван Гог, был такой человек, он прожил очень короткую жизнь, еще короче был период, когда он творил. Он вот это сделал. Все. Мы можем к его работам как угодно относиться. Можем говорить, что это плохо. Можем говорить, что это хорошо. Можем любить, если хочется. Можем ненавидеть. Имя, разумеется, можно представить любое: Ван Гог, Борис Смелов, Лев Николаевич Толстой. Толстой написал то, что написал. Он это сделал. Мы можем окрашивать его произведения своими собственными душевными силами. Еще можем поставить балет «Анна Каренина», как Эйфман сделал, или еще как-то интерпретировать.

Но для художника же имеет значение признание людей. Для вас оно имеет значение?

Имеет.

Почему тогда вы говорите, что оно совсем не важно.

Так это для художника оно имеет какое-то значение. Я говорил о том, что для картинок совершенно не важно, признаны они или нет. Вот для этой конкретной фотографии большое значение имеет, признана она или нет? Художник все равно ее уже сделал. Конечно, если ее признают, он может возгордиться и перестать фотографировать. Ее могут не признать, и автор будет переживать из-за этого, но если он настоящий художник, он все равно продолжит творить.

Значит, можно всю жизнь делать свои работы в стол, но при этом быть самым настоящим художником?

Конечно, можно. У нас огромное количество тому примеров. Тот же самый Смелов. Это нисколько не умаляет его талантливости. Более того, признание тоже не прибавляет ничего. Чем признанная картинка отличается от непризнанной?

Когда картину признают, это поднимает самооценку человека, вдохновляет его к дальнейшей работе.

Тогда мы уходим в плоскость «что было бы, если бы». Если бы Ван Гога признали при жизни, написал бы он больше картин или, наоборот, начал бы курить опиум в огромном количестве и умер бы на пять лет раньше? Я же свои работы делаю не для того, чтобы их где-то выставлять. Любой художник, фотограф, поэт делает «не для того, чтобы», он просто делает.

А если все-таки человек делает «для того, чтобы»?

Если это в итоге получается талантливо, то пожалуйста.

В таком случае не станут ли его работы «попсой», которой свойственно нравиться большинству и которая не имеет особой художественной ценности.

У Рембрандта, кроме его семейных портретов, все остальное творчество – заказные работы. У Леонардо да Винчи практически все его творчество – это заказные работы. У Рафаэля вообще все его работы исключительно заказные. И вы не думаете, что все они не только писали картины на заказ, но и формировали вкусы заказчиков. Соответственно, заказное не всегда отражает чаяния того, кто платит. И более того, вся живопись того времени, на мой взгляд, построена на том, чтобы сломать устоявшиеся и косные вкусы общества, привить ему что-то свое, уникальное. Талантливые художники во все эпохи ломали вкусы заказчиков, перестраивали культурную среду вокруг себя и под себя. Я уверен, что и сейчас, в наше время, в любых творческих сферах есть не меньше талантливых людей, чем в эпоху Возрождения, во Франции XIX века или в начале XX века в России.

В качестве иллюстраций использованы фотографии из личного архива Марка Олича. Фотографии с творческой встречи предоставлены Александром Уретьевым.

Теги: балет, мариинский театр, мариинка, вишнева, марк олич, yellow corner, театральная фотография, балетная съемка

Alina Keish 
17 сентября 2015