Пожалуй, одна из самых знакомых фраз с самого детства у любого ребенка, который родился в России - «…Сегодня, 22 июня, в 4 часа утра, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…»

В 00 часов 10 минут группа из 14 бомбардировщиков Ju-88 вылетела из Кенигсберга и в 03 часа 05 минут сбросила 28 магнитных мин у Кронштадтского рейда. Другая группа немецких бомбардировщиков в это же время вышла к Ленинграду. Так началась война. Но что мы знаем о ней? У нашего поколения есть возможность услышать истории военных лет от первого лица. Это и большая награда, и огромная ответственность.

Команда портала GEOMETRIA.RU при поддержке областного отделения партии КПРФ создала книгу с такими историями. С некоторыми из них мы предлагаем познакомиться прямо сейчас.

Августа Алексеевна Демяненко

Отца сначала хотели забрать в 1941-м, в самый первый год. Его до Щучьего довезли на тракторе «Сталинец». Вы, наверное, не знаете. Это был очень большой трактор, застекленный. На него сели, поехали, но вернули обратно. Мол, надо в колхозе работать. Вернули прямо с трактором. А потом забрали в 1943-м, уже на передовую. И уже навсегда. Троих тогда забрали. Двое других – вернулись, а отец – нет. 13 февраля это было, а 17 сентября его убили. Они вместе воевали. Нам рассказывали, что бой был, пули летят, что с поля его вытащили и в лесу похоронили, а уже затем письмо нам написали.

Я окончила четыре класса. Когда началась война, мы все начали работать в колхозе. Я трудилась дояркой: 20 коров утром и 20 вечером. Вы подумайте! Всё вручную. Ростом доставала: высокая была!

Потом в отряде поваром была. На рабочих получала хлеб, продукты. Мы спали в избушках. Когда в поле, когда в лесу. Готовили суп. Чаще всего первое, чем второе. В поля все вместе выходили. Там рожь посеяна была. Осот руками вырывали. На полосу встанем c девчонками и вперед. А когда сенокосили, мальчик шести лет работал седоком: садился на лошадь и волокуши возил. На быках, на лошадях пахали.

Иногда, бывало, в субботу мы отработаем, и можно было домой пойти. В свой дом, в свою баню. Только потом без опозданий надо было обратно успеть. Очень это важно было.

Рабочий день начинался с рассветом, а заканчивался, когда темнело помаленьку. Всех распрягали и по избушкам. Я помню, как мама иногда бутылку молока могла выслать, 0,5 л примерно. Колобашки! Это хлеб такой мама стряпала. Картошка какая или вот, например, корень копали, перемалывали. Голодовали, конечно. Пешком ходили 10 километров до дальнего поля. Помню, председатель колокол сделал. Бом, бом, бом. Пора на работу.

Как война для меня закончилась? Мы с мамой пасли телят, они уже большенькие, бегают. А потом нам объявили.

Любовь Васильевна Соколова

Мне 15 лет было. Провожали мужчин помню. Говорили: «Шапками закидаем!» Не знали, что такое война. Мой брат с 9-го класса ушел. Погиб. Казанский танковый. В 1942 году это случилось.
Я работала в госпитале. Дорогой, в день отправления, мне исполнилось 17 лет, 4 сентября. Медицинского образования у меня не было. Донбасс, Молдавия, Румыния, Приднестровье, Болгария. Сначала была санитаркой, потом сестрой-хозяйкой
.

Бинты стирали. По многу раз использовали: не достать же их было. Стирали, раскатывали, сушили, стерилизовали. И снова.
В Болгарии, в Пловдиве, помню, молодой солдат умирал. Было жалко очень. У него была газовая гангрена. Это когда в рану попадает инфекция, и они умирают. Случаев много было, но вот этого молодого человека особенно запомнила.

У нас был госпиталь для легкораненых. На передовой такие госпитали не находились. В Болгарии был рассчитан на 200 человек, а в Молдавии нам дали 1000. Помню, воспитанник был ранен - маленький мальчик, сын полка, как говорили. В Молдавии же был очень тяжело раненный солдат. Мы его, помню, выносили на улицу. Гойдо, кажется, у него фамилия была.

В госпитале одни женщины были, и все из Аргаяшского района! Нас как всех вместе забрали, так мы и дальше все вместе были. Перемещались по-всякому - и на поездах, и на машинах. На машинах больше. А по воде - как это называется? Я уж забыла… – на понтонах. Нас предупредили: даже брошенная бумажка – будут стрелять. Без предупреждения.

Госпитали организованы не были. Мы приедем, нам дадут помещение, и мы там, как говорится, выворачиваемся. Вот, помню, приехали в Донбасс, и нам предоставили три разбитых здания: без окон, без дверей. На место привозили все необходимое, сами организовывали. Понимаете, нам разрушенное здание дадут, и мы сами все делали: окна вставляли, где стекол не хватало - клали кирпичи. Цемента не было (использовали глину), и подсказать некому, что мы неправильно их укладывали: друг на друга составим, а они падают.

Один раз случай такой был. Пост медсестры находился между этажами на площадке. И сестра отлучилась. А один солдат зашел и видит: плошки какие-то. Подумал: спирт, и как хлебнул, а это оказалась зеленка. Он кричит. Мы тогда перепугались ужасно: стоит с зеленым ртом и кричит.

Я вышла замуж после войны. Встретились мы после, но он тоже всю войну прошел. Как встретила? А как вы встречаете? Так и мы. Мы поженились в Болгарии. И я за ним – Армения, Азербайджан, Грузия. Он как-то говорил: «Я тебя везде повозил!» - «Ага, по пригородам!» – шутила я в ответ.

Войну мы не вспоминали. Только один раз, помнится, смотрели мы кинокартину. Не помню уже даже какую. Он не выдержал: «Да разве ж так всё это было!?» Но есть у меня и любимая кинолента. Как-то мы с мужем ходили на фильм «Офицеры». Мне очень она нравится. Жизнь, быт, напряженка. Всё так.

Самое яркое воспоминание – победа. Вообще, прекратили войну в первых же числах мая, а мы в Болгарии – стрельба, шум, крик, что война прекратилась. А нам замполит говорит: «Когда подпишут, тогда и будет».

Игорь Анатольевич Царьков

Война началась, когда мне было 9 лет. Мы жили в городе Днепропетровске. Отца призвали в армию. Остались бабушка, сестренка, я и моя мама. Вот так мы встретили войну. Моя мама работала на железной дороге. И буквально через два дня фашисты бомбили Днепропетровск. Мама тогда чудом выжила. Притом... знаете, никто не успел эвакуироваться. Даже военные заводы. Все взрывали. Немцы как на парад шли...

Когда мама выходила замуж, то им на свадьбу подарили серебряные с позолотой ложечки, чайные, маленькие. Даст она мне одну ложечку и скажет: «Иди, сынок, на базар и поменяй на ведро картошки». Или килограмм муки, крупы какой-нибудь. Женщины-то боялись выходить: их могли забрать немцы.

Вы знаете отношение фашистов к нам, к людям, особенно советским? Они могли запросто: не понравился - застрелил. Мы жили на окраине Днепропетровска, на улице Полевой. Они всех жильцов - стариков, женщин, детей - построили за отступающими немецкими солдатами и погнали нас следом, чтобы Красная армия не обстреливала. И так нас гнали километров 19, до Лочкаревки. Затем посадили нас в теплушки. Раньше там перевозили скот. Мы уже знали, что нас в Германию увозили.

Помню вонючие вагоны. Страшно. Закрыли. Их прицепили за отступающим немецким эшелоном, для того чтобы партизаны не взрывали: исходили из того, что советские люди своих не будут взрывать.

Когда нас привезли в Краков, разделили: стариков отдельно, детей и женщин – отдельно. И мы их больше не видели. Бабушку мою там и расстреляли.

В 1944-м, когда стали привозить много пострадавших во время военных действий немецких солдат, нам доверили чистить вагоны, где перевозили раненых. Это было лучшее время в лагере, потому что среди окровавленных, гнойных бинтов мы могли найти кусочек хлеба, конфетку какую-нибудь. Нас водили по 10 человек, мы никто не ели то, что находили. Мы всё клали в карманчики и делили между всеми. Не было такого, чтобы, например, я, будучи голодным как собака, ел бы что-нибудь втихаря. Мы еще находили бычки от сигарет, когда чистили вагоны. Мы их подбирали и кидали тем военнопленным из соседнего лагеря, а они нам хлеб.

Американцы в 28 – 30-х числах полностью разгромили город Магдебург. Правда, в наш лагерь ни одна бомба не попала. Они бросали осветительные ракеты, и лагерь становился видным как на ладони.

После того как американцы разбомбили город, нас заставляли разбирать завалы. Мы находили где ногу, где голову, где тело мертвеца. Вот это очень тяжело вспоминать. Был один вагон, предназначенный для заключенных. Внутри него на металлических скамейках, прикованные цепями, сидели люди. Когда разбомбили, то все заключенные сгорели. Они как силуэты были. К ним подойдешь, прикоснешься, а они рассыпаются. Порой приснится, и холодный пот выступает. Всю жизнь эта картина передо мной._

Нас освободила Красная армия. Сначала нас на студебекере повезли до границы с Польшей, потом пересадили в пассажирский железнодорожный состав, и как только пересекли польско-советскую границу, на наш эшелон напали бандеровцы. И вот вы знаете, пусть меня сейчас поставят на расстрел, но это бандиты, потому что то, что нам дали солдаты с собой, - всё забрали. А мальчик сидел со мной рядом, не захотел отдавать. Так вот один из них как даст ему прикладом по голове - у него мозги и выскочили. И как называть этих людей? Мародеры, бандиты! Как можно ребенка убить? Забери, но за что же убивать?

Добрые воспоминания связаны с тем цветущим маем, когда нас освободили и на студебекере повезли, когда мы оказались на праздновании Дня Победы. Я помню, что стреляли из всех видов оружия. С катюш давали залп. Там озеро находилось недалеко - снаряды туда попадали. Это я очень хорошо помню. Но больше других, грустных воспоминаний.

Мой любимый фильм о войне – «Помни имя свое». Там всё жизненно показано. Вообще, люблю все фильмы о войне. Очень люблю военные песни и сам пою. Я хожу петь с ансамблем «Непокоренные», и нас очень хорошо встречают.

Валентин Николаевич Феденцев

Это было воскресенье. Мы собирались на сенокос. Я в деревне рос. У нас приемник был с наушниками, там передали информацию о том, что началась война, после принесли повестки. Мне 15 лет было.

У Вологды стали строить аэродром и нас туда с лошадьми повезли - песок возить. Не было самосвалов, машин. Мы месяц-два работали. Приехали домой только осенью. Помню, как меня мучили на пояснице чирьи, нарывы от пыли… до зимы пришлось лежать.

В 1942 году, как призывников, нас отправили на лесоповал. А в конце 1943-го (мне было 17 лет) призвали в армию, в 34-й запасной стрелковый полк. Летом, в июне, помню, приехала строгая комиссия. Отбирали они ребят. Мы даже не знали куда. Они на стуле покрутят, потом нужно было голову поднять прямо. Оказалось, в десантники. Отобрали группу и увезли нас в Киржач, Владимирскую область. До нас там стояла пятая десантная бригада, и их сбросили, но половина упала в Днепр, кого-то убили, а часть возвратилась. Мы заняли их землянки, они были накрыты хвоей, и всё.

Помню подготовочные занятия. Прыжки помню. Выбросят зимой где-нибудь за километров 15 - 20. Ходишь с двумя парашютами: главным (12 кг) и запасным (11 кг).

Недалеко от австрийской границы находилась кухня. Нас там решили покормить. Смотрим: 12 ИЛов, мы думали, сейчас будут немцев мочить. А они начали нас убивать. У нас больше 100 убитых, раненых. Ракетница у кого-то была, ей и показали, что мы не немцы. Потом перешли в Вену, где немцы быстро сдались, не было сопротивления практически. 12 апреля уже взяли. А в Будапеште аж три месяца бились.

За Веной, помню, по Альпам шли, чтобы обогнать немцев. Речушку, помню, переходила наша рота. Мы спустились, а дальше – бой. Меня контузило. Я ничего не слышал, сказать ничего не мог. В медсанбат. А наша часть ушла. Ну а мы с дружком убежали, догнали своих. Командир говорит: «Пришли, пришли ребята!»

Мне пробило голову осколком, на лбу шрам остался. Головные боли, заиканье не проходит. С девушками, помню, очень стеснялся общаться. Кто из жалости поговорит, кто еще каким образом. Бывало, переволнуешься и слова сказать не можешь.

В Кержаче было тяжело: и холодно, и голодно. Шинель, ватник без рукавов, рукавицы быстро рвались, руки мерзли сильно. А американских ботинок не было моего 39 размера - только 42-й. Шинели промокали. В землянках ни света, ни отопления. Вшей, помню, жуть сколько было.

В 1954 году женился. Первые два мальчика умерли. У первого - заражение крови, а второй с воспалением легких, а вот двое последних живы. Одному будет 1 мая 55, другому будет 57, он работает. Старшая сестра в Архангельске. Брат мой, 1932 года рождения, – умер. Делал подводные лодки, там, как говорили, была авария и он погиб. Сестра, 1935 года рождения, до сих пор живет в Вологде. Перезваниваемся. Тут у дяди пятеро детей было, двоюродные братья. Раньше нас много было, племянников, - целый батальон. Раньше соберемся, посидим, погуляем... А теперь только на похоронах и встречаемся. С товарищами по боям раньше собирались доброй сотней, а в этом году вчетвером будем.

Яков Иванович Назаров

Я родился в Удмуртии. Во время войны работал. От колхоза строили Ижевск, Суздаль. Помню, цемента не было совсем. А жили под деревом буквально. 600 граммов хлеба, а остальное - ягоды и то, что найдем.

Строили железную дорогу. Все худые, старики под 70 и молодежь. Были у нас кирки и лопаты. Рельсы перевозили на повозках, запряженных лошадьми. У нас был руководитель, распределял сектора для строительства. Командовал. Давали людям лошадей. И кашку. В это время мясо и картошка были. Мы питались мясом, хлебом, медом. Я никогда не курил, даже не начинал.

Учился и работал всю жизнь. От одного к другому переучивался: слесарем, мастером, старшим мастером, старшим технологом в отделе, начальником техбюро. А в Харькове - там опытный завод. В Тюмени построили новый станок, на прокатке. Украина – моя родная, несколько раз был. Знакомый ей с детства и навсегда.

Утром выйдешь, вечером обратно домой. Это естественно. Помню, научился я в карты играть. Вот и играл в преферанс. Я наловчился и умел побеждать, поэтому был вроде как уважаемый. Всеми-всеми. А в училище у нас был очень большой духовой оркестр, очень дружный, назывался «Мальчишки».

День Победы помню, но говорить что-то тяжело. Узнал не сразу, однако был очень рад. Отец у меня был на фронте. Отца ранение нашло на полях сражений, однако он вернулся, а двое братьев отца погибли.

Отец рассказывал о войне немного. Говорил, что в окружение попали и он ранение получил, контужен был. Его двое мальчиков на санках вывезли с поля боя, и он выжил. Он писал, пытался найти этих мальчишек, но так и не нашел.

Евдокия Яковлевна

Тяжело говорить о том, как началась война. Я пошла работать в четырнадцать лет в ателье. В войну мы шили белье для воинов и рукавицы, а потом, уже после войны, военную форму шила. Так всю жизнь в ателье и проработала. Рабочий день длился восемь часов, так как малолетками были, но в две смены: с восьми до пяти и с пяти до часу ночи. Нас не заставляли работать. Во вторую смену мы оставались, чтобы помочь что-то сделать. Ночь прошла, утром домой, вторая смена, опять.

Я у мамы одна была. Папа у меня очень рано умер, мне два года было. Капусту под снегом искали, солили. Босиком, можно сказать, бегали - в брезентовых туфельках.

Мама работала у меня на заводе по 22 часа. Отпускали на два, на час, для того чтобы посмотреть, что с детьми (мне тогда было 11 лет). Она в литейке работала всю войну. Заработала силикоз. Но мама никогда не жаловалась, передовик была.

Муж у меня участником войны был. С 41-го по 45-й год. Умер рано, всего было 54 года, в 1967 году. Про войну не рассказывал. Он у меня в конной разведке служил, контуженый, раненый был, но без этого никак не обойтись. А поженились после войны, в 1949 году. Познакомились как-то случайно. Встретились и... раньше, знаете... проще было, кажется... Как-то добрее были люди, как-то проще. Прожили 27 лет. И трудно было, и горько. С чего начинали-то? Ничего не было.

У нас бабушка была знакомая, возьмет меня: «Дуся, поехали продавать!» А что продавать, господи? В деревню. Ну, поедем с ней. 12 лет мне было. Продадим там тряпки... Все пережили... Слава богу... только не дай бог, чтобы таковое пережили дети, внуки... Сейчас не могу спокойно телевизор смотреть. Не дай бог, сейчас... страшно подумать.

Нас в совхозы направляли осенью копать картошку. Под дождем, в грязи. Автобусов не было, машины открыты. Едем в кузове, холодно, дождь идет. Крыши нет. Печка топится. Ну, дети есть дети. Как-то вот все равно. И голодом были...

Помню ли День Победы? Вы что! Такое не забыть. Ой, как мы плакали! На работе как раз были, днем. А после обеда все на площадь выскочили! Идет грузовая машина, и вот мы на нее забрались. На ногах, конечно, в кузове. До площади доехали... Ой, сколько было Мира!.. Это что-то, что-то... И плачут, и смеются, и радуются, ой-ой... Это незабываемое!

Анатолий Маркович Котляренко

Мне было три года. Что я могу помнить о 41-м годе? Я тогда под стол пешком ходил! То, что я помню, мне рассказывали старшие сестры и мама. Они рассказали о том, как объявили войну. Мы баловались на кровати. Отец лежал, я на нем, сестры: одна слева, другая справа. На другой кровати его брат с женой. Выходной день был. Вдруг по репродуктору передали… черный он такой был, большой. Отец сразу серьезным стал. Сел. И брата, который работал на железной дороге, попросил: «Когда меня заберут, а заберут меня точно, позаботься о моей семье». Так мы остались втроем. Отец умер в 1944 году.

Помню, мать получила извещение из военкомата. Мне шесть лет тогда уже было. Я видел, как она шла оттуда, качаясь и плача. А когда возвратилась домой, там продолжала плакать. Сколько ж слез!
В течение всех лет мама, будучи безграмотной, умудрялась кормить нас: садила много картошки, у нас была корова, молоко шло на продажу. Я вот очень картошку люблю. Для меня вообще картошка, капуста - нормальная еда.

Рос я среди женщин и до шести лет говорил: я сама, я пошла. Я ходил в женскую баню даже! Ну, до поры до времени задавал матери неудобные вопросы. Было дело, возмутились: мол, чего мужик пришел и спрашивает? Что это такое? И я застеснялся. Четко сказал: «Не буду ходить в женскую баню, и всё». И с шести лет я стал ходить самостоятельно в мужскую баню. Мама всегда переживала: не было ни смесителей, ничего, просто шла холодная и горячая вода. Помню, как она наказывала проследить, чтобы я не обварился.

Мама работала очень много. Вот, например, получала карточки в 1941 г. на выдачу кусочка хлеба весом 200 г на человека. Она поднимала рано утром кого-нибудь из нас и в очереди отправляла стоять. Не могла же она все тащить на себе: и работать, и другое. Стоишь пацаном, химическим номером написали номер, и ожидаешь очередь. Карточку необходимо было отоварить в день выдачи, а если потеряешь, то обречен был на голодание, так как карточки никто не восстанавливал.

В школу я пошел в четыре года. Ну а что? Мать где-то работает - не с кем оставить. Нужно было одевать. У нас было одно пальто на троих: сначала старшая носила, потом средняя, ну а потом я донашивал. Мама пуговицы перешила, чтобы как у мужика было. Здание школы отдали под госпиталь. И все занимались по домам. Помню, учительница была добрая - дала небольшой кусочек газеты, карандаш, и вот я сидел и что-то там рисовал.

Из детства еще я помню то, что приезжал к нам двоюродный брат, он был танкистом, и вот его ордена брал и ходил в них, возле дома. Гордился. Он был 1925 года рождения, но так как не было паспортов, то прибавил себе годков-то. Сказал, что 18. А ему 16 лет было, он был парнем здоровым. Он рассказывал, как в 1941 году тяжелее всего было под Москвой: и холодно, и голодно, и подъехать на подмогу никто не мог. Он говорил, что настолько невыносимо было, что он лежал и плакал. Когда с фронта вернулся, уже взрослым, показывал свое ранение... как будто кусок мяса вырвали.

Для матери было главное согревать дом. И для меня было большим поступком, когда мне было 19 лет, что привез в дом три тонны угля. Я помню, мама дала мне талон, 100 рублей денег и сказала сходить. Отстоял очередь, договорился с мужиками на машине. «А деньги-то у тебя есть?» - «Есть!» - гордо отвечал. Тогда зауважали, согласились. Привез в дом уголь. Помню, как мама очень радовалась. Все мужские дела лежали на мне: дрова поколоть, доска оторвалась - прибить, фундамент восстановить.

Мы не испытали тех тягостей, которые перенесли люди, участвующие в боевых действиях, но честь и достоинство отца мы не посрамили. Выжили... День Победы помню. Все за столом сидели. А слышу залпы, яркий свет! Кричу: «Пожар!» Я же никогда салюта-то не видел. Мама посмеялась тогда: «Это победили мы».

Хусаинова Роза Ташир-Булатовна

Война началась, мне было пять лет всего. Отец был членом партии. В первые дни войны на фронт мобилизовали 1905 - 1918 годов рождения. А мой отец был 1901 года, но его сразу забрали. Жили мы в Курганской области.

Отец погиб в 43-м, он сражался в самой настоящей мясорубке! В Смоленской области. Фотографии его... две фотографии его сохранились. Он был худощавым. Помню, писал письма на русском, татарском и арабском. Содержание писем не помню. На треугольниках написано было: «Проверено военной цензурой». Может быть, так пытался больше сказать.

У нас было пятеро детей, и самой старшей было 11, а самой младшей года не было. Медиков не было, и ее быстро не стало. Мы понимали, что наши письма до него не доходят: он до 43-го года спрашивал о том, как Клара.

Когда жили в Курганской области, отец был инструктором по землеустройству и у нас было имущество - велосипед! Это в деревне-то... Представляете?! Мама с другими женщинами меняли имущество на картошку, на что-то другое из еды.

После того как отец умер в 43-м, мы переехали в Челябинск и мать устроилась на опытный завод. Здесь выпускали танки опытного образца, для их проверки проводили испытания, а она работала мойщицей. Мама даже внутрь танка забиралась! А тогда боялись шпионов, и вот, бывает, она спросит: «А это что?» Ей танкисты отвечали: «Ох, Зоя, не задавай вопросов».

Мама была безграмотной, и вот даже когда зарплату получать надо было, то следовало расписываться, а она не умела. Когда мы начали учиться, научили ее писать три буквы. Ими она и подписывала.
В годы войны я ела американскую тушенку. Как тогда говорили, открыли Второй фронт. Так вот я его для себя открыла. Это было что-то невероятно вкусное. Мама работала на оборонном предприятии, нам и выдавали эти продукты. Еще мама в домах помогала наводить порядок.

Я всех учителей помню. У нас было двое учителей немецкого происхождения: по немецкому языку и Петр Петрович Миллер - химик потрясающий. Учитель математики Седов, когда никто не мог что-то решить, говорил: «Иди, Роза, к доске скорее, реши». И я шла, решала. А после этого он гладил меня по голове и говорил: «Мал золотник, да дорог». Я была тощая, маленькая. Любимым предметом у меня была химия. В институте прожила за счет школьных знаний.

День Победы очень хорошо помню. Я сижу учусь. Первый класс, идет урок. В 44-м я пошла в школу, а это был май 45-го, и учительница Лилия Ивановна, заходит сияющая и говорит: «Война закончилась!» Все радовались. Я не радовалась. Я плакала. Знала, что отца уже нет, что не вернется он. Когда отец погиб, у него в кармане было 30 рублей, и нам их направили. И на эти тридцать рублей купили брату овощи.

Петр Иванович Исаченков

Я жил в Витебской области, в 30 километрах от города Витебска. Должен был пойти в первый класс, но война помешала, потому что закрыли школы, магазины, больницы. И я в школу пошел только в 1945 году, в 12 лет.

Помню партизанские отряды. Против них направляли немецкие карательные экспедиции. Они уничтожали не только партизан, но и мирное население. Сжигали наши дома, целые деревни, травили людей. Весной 1944 года пришли и к нам. Нас выгнали из деревни и погнали к лесу, где стоял партизанский отряд. Когда мы стали подходить к лесу, услышали крики: «Ура! За Родину! Вперед!». Мы шли прямо на партизанские пули - были как живой щит.

Однажды нас, детей, построили и погнали. Помню, как нас матери провожали, махали, плакали. Детей у матерей отнимали, и больше они не встречались. Было ужасно. Плакали все. Последний раз я тогда видел маму. Заплаканную. Она так там и погибла. Но я ее очень хорошо помню!

Наши родители думали, что нас направляют в крематорий, но нас увезли в другой концлагерь, где были одни поляки. Здесь мы были несколько месяцев. Потом нас переправили в детский концлагерь в город Лодзь. Здесь мы жили до января 1945 года. В это время, пока мы там были, часть ребят увезли. Один из братьев прислал своему меньшему письмо. Прислал фотокарточку, где он был фотографирован в военной немецкой форме. Он писал о том, что их обучают немецким командам, знакомят с оружием. Нас хотели сделать «гитлерюгендами», чтобы мы воевали на стороне немцев. Но наши войска настолько быстро наступали, что нас не успели эвакуировать, а приказ был эвакуировать и уничтожить.

В лагере мы говорили на русском. У нас была только охрана. А русских мы встречали в концлагерях: нами командовали наши офицеры, русские офицеры. Мы были разбиты на роты, взводы. Когда нас освободили, то их забрали. Комендантом в концлагере был подполковник. Наш. А немецкий комендант командовал охраной и всем этим комплексом. В польском концлагере в Польше нами командовали польские женщины, а во главе барака стоял поляк. Помню, плеткой нас гонял, если что не так.

Заключительные годы войны я провел в концлагере Освенцим. Когда мы приехали, нам накололи номера. Вот у меня номер: 149798. У мамы номер был меньше. Даже детям маленьким на ножку били, потому что на руку невозможно было. Там сидели за колючей проволокой на нарах, голодали... Самое страшное для меня было сидеть за колючей проволокой.

Виктор Ефимович Зарагацкий

Война началась 22 июня, а 23 числа уже первый самолет немецкий пролетел над городом. Не бомбил, ничего, а просто листовки разбросал: «Встречайте немецкую армию! Мы несем свободу». Потом милиционеры ходили, собирали листовки и сжигали. Затем начались постоянные бомбежки. Мы около дома ямы вырыли и прятались в них.

Мама работала на швейной фабрике – военное обмундирование шили. В один день она пришла с работы и сказала, что нас эвакуируют в тыл. Все предприятия увозили на Урал, в Сибирь. 8 июля мы уехали, а 9-го немцы уже ворвались в город.

В тот день на вокзал уже подогнали обычные товарные составы – погрузили туда технику с фабрики, нары на пол для людей положили. Мы ждали только семью моей тети и должны были отъезжать. Мать послала меня поторопить ее. Благо, город маленький был. Я добежал быстро, а дома-то их и нет. Снаряд при бомбежке прямо в дом попал, и все погибли. Двенадцать человек их в семье было. Так и остались в этой братской могиле лежать. Когда я обратно прибежал, мама так плакала, поседела враз.

Потом мы сели в вагон и поехали, по дороге нас начали бомбить – это был настоящий ужас. Все дороги, кроме ленинградского направления уже были отрезаны немцами. Поезд наш встал под Великими Луками – впереди нас рельсы были разобраны. Подошел военный и сказал, что если мы через 2 часа оттуда не уберемся, то там уже будут немецкие танки. Железнодорожная бригада собрала нас, пацанов, мы рельсы сзади состава разбирали и на веревках на себе тащили вперед. Кое-как дорогу собрали, чтобы поезд вперед потихоньку прошел. Вот так мы вырвались.

До Ярославля мы доехали голодные и грязные все, там нас накормили, и мы дальше поехали на Урал, в Свердловскую область. Там из какой-то конюшни сделали фабрику – кое-как протянули провода электрические. Мать стала там работать, а я в колхозе. Это в свои 12 лет: и стада пас, и на лошадях работал, потом в 15 лет на курсы трактористов пошел.

Потом кое-как в училище авиационное вырвался в Саратовской области. Как я до Саратова добирался? На крыше вагона доехал до Саратова, а там пароходом до военной части. Училище я окончил хорошо, поэтому имел право выбрать, где дальше служить. Выбрал я прикарпатский район, там где мой дядя служил.

Потом я попал в 3-й гвардейский истребительный авиационный корпус – знаменитый полк. Потом наш полк перевели в московский район противовоздушной обороны. В это время началась Корейская война. Мы поехали в Ярославль, где формировался 735-й истребительный полк. Там переучивались летать на низких высотах и больших скоростях, как американцы, воюющие на стороне Южной Кореи. Мне звание присвоили «Военный летчик первого класса» – это значит, что я и ночью должен уметь летать, и в сложных погодных условиях, на разных высотах, на разных скоростях. А тогда же костюмов, как сейчас не было – бывает с пилотажа прилетишь и гимнастерку хоть выжимай, такие перегрузки были. Да, хотя, ладно … это же наша работа.

Когда учеба кончилась, нас в эшелоны погрузили, и мы поехали. Куда едем – никто не говорит. Военная тайна. Мы Сибирь проехали когда, то поняли, что нас на Дальний Восток везут. Доехали до аэродрома в Маньчжурии, там нас опять построили и объяснили, что мы теперь не русские солдаты, а китайские добровольцы. Летали мы на МиГ – 15 с корейскими опознавательными знаками, охраняли электростанции, мосты и другие стратегические объекты. Так началась наша боевая работа, продолжавшаяся два года.

Два года постоянных военных тревог и воздушных боев. За это время погибло 3 наших летчика из 12… В этой войне принимал вот такое участие. А тогда… Я же родился в 1929 году, мне было 16 лет и меня не брали в армию. 16 лет – ну куда меня возьмут? А мы тогда все такие патриоты были – на фронт все хотели попасть. Вот мой дядя родной, тоже военный летчик, всю войну прошел. Я себе год прибавил и по стопам его пошел. В летчики. Я же в деревне рос, кто там знает, кому сколько лет. Такими патриотами были, так бороться хотели.

В качестве эпилога

Строчки из песни «От героев былых времен» гласят: «Нет в России семьи такой, где не памятен был свой герой». Нам повезло родиться в то время, когда истории о героях мы можем слышать из уст самих героев. Именно поэтому наша главная задача записать каждое слово, рассказать о каждом из них. Мы понимаем, что ни один учебник истории не расскажет того же, что знают наши ветераны.

**В нашей книге медсестра, десантник, работники совхозов, дети войны, труженики тыла и узники концлагерей. В этих глазах огромное количество воспоминаний. Страшных воспоминаний. **

Мы благодарим за помощь Челябинское областное отделение КПРФ, Общественную организацию «Память сердца», а также всех ветеранов их детей и внуков, которые не остались в стороне от проекта и оказали неоценимую помощь в создании книги. Надеемся, что каждая история останется в вашей памяти, в вашем сердце! И вы передадите эти воспоминания своим детям!

Теги: 22 июня

ChelGEO 
22 июня 2015