Не ребёнок неуправляемый, а вы не нашли «ключ»

Евгения Тимошина (Гранд) — психолог с педагогическим образованием, эксперт по работе с проблемным поведением подростков через родителей. Она уверена: ребёнка не нужно чинить. Достаточно дать маме инструменты. Какие? Разузнали в рамках данного интервью.

— Женя, у тебя за плечами педагогическое образование, ты работала и с дошкольниками, и с младшими школьниками. Но в какой момент ты пришла именно к подросткам и почему решила специализироваться на этой — очень непростой — аудитории?

— По образованию я — психолог, закончила педагогический колледж по специальности «дошкольное образование», потом переквалифицировалась на учителя начальных классов. Но когда моя старшая дочь сама приблизилась к подростковому возрасту, я поняла: это мой первый личный опыт, и мне нужно как-то через него пройти. Я хотела не просто выжить в этом периоде, а пройти его осознанно.

И тогда я столкнулась с методом экспресс-коучинга, который меня по-настоящему зацепил. Его суть в том, что он помогает предотвращать проблемное поведение подростков, работая не с ними напрямую, а только с родителями...

— Сам термин «проблемное поведение» звучит довольно зловеще — почти как приговор. Что на самом деле за ним стоит?

— Ты совершенно права, это слово звучит пугающе. Но правда в том, что любые изменения в поведении подростка родителям часто кажутся проблемой — просто потому, что это что-то новое и непривычное. Моя первая задача — донести до мамы, что это нормальный, очередной возрастной этап. Да, он непростой, но он не катастрофа.

Самое частое, с чем приходят: телефонная зависимость, падение успеваемости, бардак в комнате, родителям не нравится, что подросток закрывается в своей комнате и не пускает их – словом, классика. Реже, но бывает и жёстче — уходы из дома, плохие компании, опасные друзья. Но при грамотном взаимодействии пубертат может пройти вообще потрясающе. Интересно, ярко, без скандалов. Главное — чтобы у родителя были правильные инструменты.

— Если родитель всё-таки пришёл и говорит «ребёнок неуправляемый», с чего ты начинаешь?

— В первую очередь я просто выслушиваю. Даю маме выговориться, понять, насколько глубоко сидит проблема. А потом аккуратно объясняю: корень того, что происходит, — внутри семьи. И это не значит, что семья плохая или там какие-то ужасные отношения. Чаще всего проблема в банальном недостатке внимания и тактильного контакта.

И это не всегда про объятия. Есть дети, которые их категорически не принимают. Тогда это про договорённости, про другой способ быть рядом. На первой сессии я всегда исследую ситуацию, выявляю реальную проблематику, и мы составляем структуру работы. Дальше — пошагово, от сессии к сессии, прорабатываем то, что действительно важно, точечно по каждому запросу.

— Насколько легко родители готовы принять мысль, что меняться придётся им самим, а не «чинить» ребёнка?

— Тяжело. Очень тяжело. В начале своей практики я пыталась каждой маме объяснить: «Ну смотри, всё просто, давай, это несложно». Но заканчивалось тем, что не все были готовы принимать эту ответственность. В итоге я стала работать только с теми, кто приходит осознанно. Кто говорит: «Я уже всё перепробовала, давай попробуем так».

И вот с ними мы работали качественно и получали реальный результат.

— Был ли случай, когда мама приходила с одним запросом, а в диалоге ты понимала, что проблема совсем в другом, гораздо более глубоком?

— Да, такое было, и не раз. В самом начале пути ко мне часто приходили родители с запросом про учёбу. У нас в обществе вообще очень зациклены на оценках, для многих родителей успеваемость — главный индикатор «нормальности» ребёнка. И здесь важно было донести простую вещь: если у ребёнка нет клинического диагноза, плохая успеваемость — это чаще всего способ привлечь к себе внимание.

И когда я даю маме инструменты, которые она внедряет в ежедневное общение, у ребёнка появляется мотивация. Не то чтобы он становится отличником — нет, не всем им быть. Но ситуация выравнивается. Здесь работа идёт больше с маминым внутренним состоянием: «А что я чувствую, когда мой ребёнок приносит тройку? Почему для меня это равно “я плохая мама”?»

Была и более драматичная история. Рождение второго ребёнка спровоцировало игнорирование старшей дочери. И это привело к тому, что девочка убежала из дома. Мама на поисках сказала: «Я готова прийти к вам в работу, я понимаю, что проблема во мне». Мы назначили сессию, но через два дня она позвонила и сказала: «Вы знаете, я подумала, перерастёт». И отказалась.

Два года после этого её дочь звонила мне сама — просто за поддержкой, в телефонном режиме. И говорила: «Ничего не поменялось». Но я ничего не могу сделать, к сожалению, если у мамы нет желания менять свою модель поведения.

— Ты говоришь, что предпочитаешь работать с родителями, а не с детьми. Почему?

— Потому что с детьми, как правило, всё нормально. Проблема не в них, а в среде. У меня были улитки ахатины, большие такие, и я любила за ними наблюдать. Когда они в аквариуме с торфяной землёй, они все грязные, некрасивые. Ты вынимаешь одну улитку, моешь её, перекладываешь в чистый аквариум — она блестит, она прекрасна. Но как только ты возвращаешь её обратно в ту же среду, она снова становится грязной.

Так же и в семье. Я не говорю, что семья — это грязь, нет. Но условия, которые созданы в этом доме, формируют поведение ребёнка. Он может быть замечательным на моих сессиях, потому что я умею с ними контактировать, я создаю безопасное пространство. А потом он приходит домой — и мама не владеет теми инструментами, и всё возвращается на круги своя. Поэтому работать надо с мамой, менять среду.

— Одним из твоих инструментов стала трансформационная игра Лила. Для многих это звучит эзотерично, непонятно. Почему выбор пал именно на неё?

— Мне нравится она тем, что в рамках одной встречи — не растягивая на 15 сессий — можно показать родителям те самые точки, где возникает проблемное поведение, те самые «косяки» в их взаимодействии с ребёнком.

Это не просто «поиграли и вышли». Моя задача, чтобы человек ушёл с шагами, с инструментами, с пониманием: сегодня я пробую действовать вот так. И если я вижу, что человек закрыт, не хочет признавать проблему, я всё равно до неё докопаюсь. Потому что иначе смысла нет.

— У тебя есть опыт общения с подростками, и ты говоришь, что легко находишь с ними контакт. Давай гипотетическую ситуацию. К тебе приходит классический тип — хмурый, в телефоне, не разговаривает, на маму даже не смотрит. Первые 10 минут сессии. Что ты делаешь?

— Начну с того, что я не работаю в паре. Никогда. Ребёнок ни за что не раскроется при родителях. Он либо замкнётся совсем, либо не признает проблему как таковую, либо будет чувствовать, что двое взрослых сейчас будут «исправлять неправильного ребёнка».

А я всегда на стороне подростка. Всегда. Поэтому — только тет-а-тет.

Мама выходит. Первые 10 минут я просто пытаюсь через вопросы, через спокойную коммуникацию понять, что происходит. Почему он уходит в гаджеты? Чаще всего за этим стоит не «мне так интересно», а «я доказываю, что решаю сам». Моя задача — не перебивать, дать выговориться. Сначала идёт верхний слой: «у меня всё нормально, просто всё бесит». Потом глубже. Потом ещё глубже. И когда я начинаю задавать правильные вопросы, выясняется, что суть вовсе не в телефоне. Суть в том, что мама не воспринимает его как отдельного человека, способного принимать решения.

— Ты упомянула метод экспресс-коучинга. Расскажи о нём подробнее.

— Само слово «экспресс» говорит о том, что это достаточно быстрая процедура. Когда мама приходит ко мне, мы прорабатываем запрос по определённым задачам. Предварительно она проходит опросник, мы выявляем ключевые точки: я хочу, чтобы ребёнок меня слушался, чтобы он хорошо учился, чтобы он был в безопасности, чтобы я могла его защитить от окружающего мира.

Программа построена так, что мы начинаем от базовых потребностей и идём к глубинным причинам подросткового поведения. Мама получает чёткую инструкцию, как действовать внутри семьи, не напрягая ребёнка и не вступая с ним в борьбу. Я говорю: «Мама, ты не подходишь к нему, когда он злой или уставший. Ты ждёшь момента хорошего настроения — даже если он бывает редко, — подходишь и говоришь слово в слово, и выполняешь задание». Ещё ни один подросток на практике не отказал своей маме в таком задании. Потому что это не про давление. Это про уважение.

— Последний вопрос. Если бы у тебя была возможность отправить одно сообщение, которое дошло бы до каждой мамы подростка — что бы ты в нём написала?

— Самое главное, что я всегда пытаюсь донести и себе в первую очередь: любить, поддерживать и создавать безопасную среду для своих детей. Что бы ни произошло. Каждый ребёнок, каждый подросток в любом возрасте должен понимать: как бы он ни опростоволосился за пределами дома, он всегда может прийти. И мама его поддержит. Всегда займёт его сторону — не потому, что он прав, а потому что он её ребёнок. И вместе они разберут ситуацию.

Даже если случилось что-то страшное. Он не перестаёт быть моим ребёнком. Мы будем разбираться, почему так произошло, привлекать других специалистов — но основа всегда одна: ты важен, ты любим, ты не один.